Category: образование

Любовные письма

     В конце объясню, почему вдруг захотелось об этом написать.
     Помню, как в свое время, морщась, читал письма влюбленного Блока будущей жене. Они казались мне невыносимо аффектированными.
    «…Я должен (мистически и по велению своего ангела) просить Вас выслушать мое письменное покаяние за то, что я посягнул или преждевременно, или прямо вне времени на божество некоторого своего Сверхбытия; а потому и понес заслуженную кару в простой жизни, простейшим разрешением которой будет смерть по одному Вашему слову или движению»
     Думал: ну ладно, это Блок, поэт-символист, что с него взять.
     А недавно мне на день рождения, зная мои пристрастия, подарили столетней давности письма какого-то безымянного гимназиста или, может, студента. И там всё то же самое. Чуть менее витиевато, но тоже очень многословно и красиво-прекрасиво:
    «Я так любил тебя! Больше, чем звезда любит небо; больше, чем чайка любит море; больше, чем ветер любит безграничный простор. Ты была для меня той осью, вокруг которой вращается жизнь, со всеми многогранностями, со всеми своими извивами, со всеми своими многоцветными расцвечениями…».

1
Прямо километрами.

     Интересно, когда люди перестали писать цветистые любовные письма? Это Гражданская война отучила их от красивости? Или жанр умер позднее, когда любые пафосные словеса стали ассоциироваться с фальшью?
     В мои времена любовные письма, кажется, писали уже только зануды. В семидесятые  у продвинутых молодых горожан (джинсы, батник, усы подковой) хорошим тоном считалось объясняться в любви исключительно устно или еще лучше вообще без слов – действиями. А если словами, то ироническими, не употребляя затасканного слова на букву «л».
     Может, это только в моем тогдашнем кругу было так? Вот вы писали когда-нибудь сладкозвучные любовные письма? Или, может, получали?
     А теперь, как обещал, расскажу, с чего я вдруг стал размышлять про любовные письма.
     Во-первых, получил вышеупомянутый подарок.
     Во-вторых, иду тут домой, а у меня поблизости расположен какой-то полицейский университет и ходит много молодежи обоего пола в форме - студенты (или, может, курсанты, не знаю, как правильно).
     И вот впереди шагают две полицейские девицы. Мне слышен их диалог.
     Одна набивает смс-ку. Другая говорит:
     - Ну чё? Написала ему? Чё написала-то? Стоко думала.
     Вторая читает, с чувством:
     - «Я тебя люблю не-ре-ально!»
     - Нормально, - одобряет первая. - Отправляй.

     Опубликовал бы кто-нибудь исследование «Твиттер и смс как средство любовной переписки». Мир содрогнулся бы.

Сестра Краткость

     Пребываю в задумчивости и даже некотором потрясении. Пролистывал тут один англоязычный учебник всемирной истории и прочитал поразительное описание нашей Гражданской войны. Всего три предложения – чтобы студентам было легко запомнить.
    «С осени семнадцатого до осени восемнадцатого ситуацию контролировали германцы, и большевики вели себя относительно смирно.
    С осени восемнадцатого до осени девятнадцатого белые наступали, а красные оборонялись.
    С осени девятнадцатого до осени двадцатого наступали красные, оборонялись белые».
     Вот вам и всё «хождение по мукам».
     Я вырос, читая бабушкину 5-томную «Историю Гражданской войны СССР», с сотнями карт и тысячами иллюстраций. Я с детства знал имена красных героев и белых злодеев. Потом, во времена Перестройки, получил возможность увидеть ситуацию с другой стороны: злодеи покраснели, герои побелели. Их было много, они убивали и умирали ради того, что им тогда казалось очень важным. Историки и романисты писали про всю эту кашу толстые книги.

1

     А в иностранном учебнике ни тебе похода ледяного, ни комиссаров в пыльных шлемах, ни Колчака с Деникиным, ни Чапаева с Махно. Три осени, and it's done.
     Обидно, но в сущности верно. Всё так. Зачем морочить студентам голову лишней информацией про какую-то там Россию?
     Наверное, писать историю страны должен иностранец. Со стороны,  спокойным взглядом оно виднее. Чужой взор умеет выхватывать самое существенное, пренебрегая второстепенностями. И никому не сочувствует – ни тем, ни этим. Про своих так не получается, как ни старайся. По себе знаю.

     Теперь вот думаю: интересно, а как отстраненный, не вовлеченный в наши эмоциональные бури историк опишет Россию, в которой довелось жить нам с вами – Россию переходного периода от Советской империи к пока-непонятно-чему.
     Хотите попробовать?

     Итак, Россия с августа 1991-го.
     Три фразы. Короткие.


 

Лучший возраст

     Какой возраст самый лучший, самый счастливый?
     Чаще всего говорят: детство. Или юность.
     Меня эта ностальгия по ранней поре жизни всегда удивляла.
     Детство у меня было нормальное, даже благополучное. Но постоянное ощущение того, что все вокруг большие, а ты маленький? Что им всё можно, а тебе ничего нельзя? И неуверенность? И ни черта не понятно? И ощущение своей слабости? А школьные годы чудесные, чтоб им провалиться, с дружбою, с книгою, с песнею? На зарядку, на зарядку, назарядку-назарядку СТАНОВИСЬ! Бр-р-р.
     Юность – ту я вообще вспоминаю со стыдом и отвращением. Свою глупость. Гормоны. Комплексы.  Булькающую агрессию вперемежку с парализующей пугливостью. А вечные вселенские катастрофы вроде прыща на середине лба?
     Имею мечту. Хочу, чтобы самым счастливым возрастом для меня стала старость. Однако уже ясно, что осуществление этого прожекта потребует определенных усилий.


1
Движение имеет смысл, только если оно – к лучшему.    


       
     Ну-ка, а как у вас?


Poll #1902693 Какой возраст для вас самый счастливый?

(Можно выбрать больше одного варианта)

Детство
404(8.3%)
Юность-молодость
878(18.0%)
Средний возраст
1121(23.0%)
Нынешний
1788(36.7%)
Он еще впереди
683(14.0%)





3

     Еще меня просили сообщить вам (кто находится в Москве) вот что.

     Завтра, 19 марта в 6 часов, я выступаю в Высшей школе экономики. Собираюсь рассказать о своем новом проекте, а также буду отвечать на вопросы и подписывать книжки.

     А 22 марта в книжном магазине «Москва» (на Воздвиженке) буду представлять подарочное издание «Приключений Эраста Фандорина» - невыносимо красивое. Когда  получу авторские экземпляры,  покажу оттуда картинки.


 

Как я обиделся

     Некоторое время назад прочитал в блоге у Иры Ясиной нечто, неприятно меня поразившее. «Социолог Борис Дубин вчера на годовщине журнала "Отечественные записки" сказал: "России надо начинать привыкать к тому, что она - страна периферии. Мы ничего такого, что влияет глобально на мировые рынки технологий, а также на науку, искусство, медицину не производим"».
     Ужасно я по этому поводу расстроился. Бориса Дубина я давно знаю. Он зря говорить не будет.
     Россия – периферия? Захотелось немедленно опровергнуть это утверждение. Потом я спросил себя, а почему, собственно, я так вскинулся? На свете полно стран, не страдающих от своей периферийности – и ничего, как-то живут.
     Хотя в общем понятно, из-за чего я разобиделся.  Меня с детства приучили считать, что наша страна – светоч науки и прогресса, а также храм всевозможных искусств. Оказывается, даже в нынешнем немолодом возрасте мне жалко расставаться с этой иллюзией.

1


     Есть у меня  в этой связи одно довольно конфузное воспоминание.
     Когда я лет этак тридцать пять назад учился в японском университете, захаживал к нам в студенческое общежитие  один русский японец из репатриантов. Вырос он на Сахалине, поучился в советской школе, а потом семья вернулась на историческую родину.
     Однажды этот парень привел с собой своих приятелей и завел разговор, который с каждой минутой становился всё более странным.
     Он задавал вопросы, я отвечал – и не мог понять, почему мои ответы вызывают такую реакцию.
     - Кто изобрел радио? – спросил бывший сахалинец.
     Говорю:
     - Александр Попов.
2
Да, в 1897 году. Меня так в школе учили.


               
     Изумление на лицах японцев.
     - А паровоз?
     - Иван Ползунов.

3
Какие-то там царские бюрократы ему мешали, помню.

     Неуверенное хихиканье – как будто люди оценили шутку.
     - А пароход?
     - Иван Кулибин.

4
Гений-самоучка, а как же.


     Откровенный смех.
     Я подумал, гости веселятся из-за имен, странных для японского уха. Это нормально. Нам некоторые японские имена тоже казались комичными. Например, профессор Кусака. Или, извините, Сука-сан.
     - А самолет? – спрашивает меня репатриант, подмигнув своим.
     - Александр Можайский.

5
Моряк, влюбленный в небо – красиво.


     Хохот.
     Только тут я догадался, что стал объектом какого-то непонятного издевательства (слова «троллинг» тогда еще не существовало), надулся и отвечать на вопросы перестал.
     В тот же день отправился в библиотеку, стал листать «Британнику» и выяснил, что радио изобрел Маркони, паровоз - Стефенсон, пароход - Фултон, а самолет – братья Райт. Имен русских первооткрывателей в почтенной энциклопедии я вообще не обнаружил, за исключением, кажется, маленькой статьи про Попова.
     Прошло еще сколько-то лет, прежде чем я прочитал, что концепция тотального российского научно-технического приоритета  была высочайше утверждена товарищем Сталиным в эпоху борьбы с низкопоклонством перед Западом – тогда же, когда появился мем «Россия – родина слонов».
     Да, Попов изобрел радиопередатчик, но чуть позже, чем итальянский маркиз.
     Да, Ползунов разработал модель паровой машины, но до паровоза было еще далеко.
     Да, Кулибин провел испытания «водохода», способного ходить против течения, но это был не пароход.
     Да, летательный аппарат Можайского мог разбегаться и даже ненадолго отрываться от  земли – но так и не полетел.
     Меня в моей школе, увы, обманывали.
     В детстве я твердо знал, что живу в самой великой стране на свете – самой передовой, самой благополучной, осчастливившей человечество чуть ли не всеми главными открытиями.  По мере взросления лучезарный образ родины постепенно скукоживался, и теперь я уже не знаю, великая у нас страна или не особенно.
     Читатели с широким кругозором, просветите, пожалуйста, а какие изобретения/открытия первой величины действительно наши, российские?
     Мне на ум приходят только таблица Менделеева, телевизор и вертолет (хотя Зворыкин и Сикорский завершили свои изыскания уже в эмиграции). Да, и первый полет в космос. Это всё или было еще что-то?
     А кстати, как учат детей в российской школе сейчас? Кто у нас нынче числится изобретателями радио, парохода, паровоза и самолета?
     И правильно ли я понимаю, что постсоветская наука ничем выдающимся мир не обогатила?
   
     Да что я на ученых бочку качу. А моя собственная сфера, литература?
     Ох…
     Сто лет назад весь мир читал Толстого, Достоевского, Чехова. Попробуйте-ка спросить сегодня кого-нибудь из иностранных жителей (за вычетом славистов), знают ли они современных русских писателей. Ни одного не назовут.
     Мы, русские писатели, давно уже переместились на периферию. И это меня печалит горздо больше  научного отставания.
     Правда, вот Владимира Сорокина включили в шорт-лист Международного Букера. Вдруг получит? Давайте за него болеть.
     А еще Людмиле Улицкой присудили бы Нобелевскую премию. Она заслуживает, ей-богу.
     Хотя что премии. Вес автора в современном мире определяется в первую очередь не онёрами, а продажами. С этим у российской литературы совсем беда. В списки бестселлеров никто из наших не попадал, кажется, со времен «Детей Арбата», да и тогда выручила краткосрочная мода на советское: Gorby, Perestroika, Glasnost.
     Самое грустное, что винить кроме самих себя некого. Ученые – те могут ссылаться на недофинансирование, а у литераторов отмазки нет. Видно, плоховато пишем.

     Всё. Торжественно обещаю прямо начиная с завтрашнего дня (сегодня уже не успею) писать книжки лучше. Не хочу быть периферией.


 

А вот интересно,

где выше уровень филологической образованности: в Фейсбуке или здесь.
         Повесил там сегодня свой старый тест на стилистическое чутье из электронного «Квеста» и наблюдаю за результатами.
         Механизм теста такой: произвольно выдергиваются  фрагменты из неочевидного произведения, принадлежащего перу одного из десяти русских писателей, каждый из которых славен неповторимостью стиля.       
         Попробуйте:

1

        
         Тест трудный. Я выше учителя средней школы ни разу не поднялся.

Межпланетные корабли

«Мальчик Саша вырос и состарился. Поэтому никому ничего не надо».

                                                                                                        Юрий Трифонов

А мальчики, которые даже и не состарились, тем более никому не нужны. Люди, которые их хоть изредка вспоминали, все умерли.
         Это я начитался  старых писем.
         Про свою любовь к старым фотографиям я уже писал, про любовь к старым письмам – еще нет.
         Мне важно, чтоб письма были не из книги, не напечатаны безличным шрифтом на типографской бумаге, а написаны рукой - выцветшими чернилами на потускневших листках. Тогда возникает ощущение, что они адресованы персонально мне. Тех, кому было надо, на свете уже нет. А мне интересно, мне очень интересно. У меня от такого чтения дух захватывает. Я терпеливо разбираю почерк и досадую, если какой-то фрагмент не расшифровывается или если кто-то совершенно мне неизвестный обозначен инициалами, а не полным именем.
         Тем более интересен мне человек, писавший письма моей матери.
         После нее остались бумаги, которые она хранила много лет, никому не показывая. В том числе несколько десятков писем, сложенных в прозрачный файлик.
         Вот у меня через пять лет наконец дошли руки. Сижу, читаю.

1

Мать когда-то рассказывала мне про одноклассника Леньку Винтера, но ничего толком в памяти не зацепилось. Это я теперь бы послушал, а в юности меня занимали  другие вещи.
         Был какой-то парень. Погиб, как большинство мальчишек из класса. Обычная история для выпуска 1939 года. У подруги моей матери, кончившей школу в 41-м, вообще никто из ребят с войны не вернулся, ни один человек.
         Так выглядит школа в Старопименовском переулке, где училась мать (это бывшая гимназия Крейна):

2
Она и сейчас школа. Пушка – в память о погибших учениках

Школа была хорошая, чуть ли не лучшая в Москве. Все поступили в институты. Но с первого курса мальчиков забрали в армию. Все Ленькины письма присланы из воинской части, датированы 1939, 1940 и 1941 годами.
         Осенью 41-го Ленька должен был сдать экзамен на младшего лейтенанта запаса и вернуться в институт. Он собирался стать физиком.
         Естественно, в пачке только его письма. Ее писем нет. Вероятно они были зарыты вместе с убитым. Или валялись на снегу, рядом с выпотрошенным вещмешком.

3

                 Это моя мать накануне войны                    А это он. В одно из писем вложена фотокарточка.                               

Из Ленькиных писем ясно, что у него с матерью был роман. Платонический - под стать той советско-викторианской эпохе. Про любовь ни слова. Она вся, как в хокку, между строчками:
         «Я все время чувствую потребность говорить и говорить с тобой, обо всем…»
         «Ты знаешь, что со мной можно поговорить, что мне можно абсолютно все сказать, и ты знаешь, что, если ты скажешь, что это серьезно, то я не буду ни смеяться, ни… ээээ… ни вообще. Трудно, чорт возьми, подбирать слова».
         «Я у-бий-стве-нно хочу тебя видеть, слышать, говорить. Это так необходимо!»
         У Леньки «убийственно» - любимое слово, встречается по несколько раз в каждом письме: «Я убийственно много думаю в последнее время». «Вообще все-все вы - убийственно мировые ребята». (Это про одноклассников).
         Про себя: «Я счастливый человек, у меня замечательный характер. Я никогда не буду в отчаянии, и я никогда не покончу жизнь самоубийством».

Он не знал, на каком пороге
         Он стоит

         И какой дороги
         Перед ним откроется вид…»)

Про будущее: «…Я верю, что будет обязательно и вовсе не так нескоро такое общество, где сволочь-человек будет редкостью. Я верю, что я буду иметь таких друзей, таких друзей – жуть, каких друзей!!! Верю в то, что будет время, когда я буду торжествовать победу моего какого-нибудь ракетоплана над самолетом, когда мой или наш звездолет вылетит за пределы земного тяготения!»
         Ракетоплан – не фигура речи, а тема главного жизненного интереса. В одном из писем Ленька рассказывает, как после института будет работать в научной лаборатории. «И вот этот коллектив начинает разрабатывать грандиознейшую идею – макушку человеческой мысли. Мы создаем ракетные двигатели, вагон ракетных двигателей – приспосабливая их ко всевозможным движущимся предметам: велосипед, коляска, автомобиль, лодки, сани, самолет… Дальше – больше: мы создаем межпланетные корабли. Сначала в них никто не летает, затем  мыши, собаки – я!»
         С межпланетными кораблями всё примерно так и произошло, только полетели на них другие.
         На матери тоже женился другой - мой отец, которому повезло выжить.
         А полудетский эпистолярный роман – это, так сказать, тупиковая, нереализованная ветвь эволюции. К тому же, если бы у них всё получилось, тогда  бы не было меня.
         Но, честное слово, когда я читаю эти письма…

P.S.

Я был бы не я, если бы не полез искать следы Леньки по базам данных. Нашел в «мемориальском» архиве погибших сразу несколько Леонидов Винтеров подходящего года рождения. Мой наверняка этот:

4

Уверен, что это он. Всё совпадает. Там в сопроводиловке еще и домашний адрес: Старопименовский переулок. Близко было в школу бегать.
         Старший сержант Леонид Оттович Винтер, командир группы разведчиков. Пропал без вести в декабре 1942 года.
         Когда пропадали без вести летом 41-го, это чаще всего означало плен. В декабре 42-го - что с убитого не сняли смертный медальон или же что того, кто снял, тоже убили.

Судьба переводчика


         В прошлом посте обещал рассказать про бесславный конец своей толмаческой карьеры.
         Но сначала несколько слов об особенном жанре фольклора - переводческих байках. Поскольку я отучился в языковом вузе, где готовили переводчиков,  а потом в течение нескольких лет зарабатывал этим нервным ремеслом на жизнь, я наслушался от учителей и коллег самых разных историй о подвигах находчивости, ужасающих ляпах, трагикомических ситуациях. Кое-что повидал сам, а кое в чем, увы, и лично поучаствовал.
         Устные предания существуют у переводчиков всех стран и народов, но в иностранных переводческих сказаниях нет такого накала страстей, потому что нет сакрального трепета, сохранившегося у моих преподавателей еще со сталинских времен, когда с проштрафившимся толмачом могли поступить вполне в духе Юстиниана Риномета.
         Один синхронист-американец с гордостью мне рассказывал, как, переводя речь прибывшего в Москву заместителя госсекретаря, прибавил кое-что от себя. На беду оказалось, что вашингтонец понимает по-русски. Он обернулся и злобно прошептал: “I didn’t say that!” “But you should have” ("А следовало"), - якобы ответил ему мой знакомый, уверенный, что лучше знает обыкновения туземцев – и начальник заткнулся.
         У нас такой диалог вряд ли был бы возможен. Начальнику заведомо видней. Разве что можно поманеврировать с нюансами. Однажды я, еще студентом, присутствовал при беседе товарища Полянского, разжалованного из членов Политбюро в послы, с очень важным японцем древнего аристократического рода. «А ты хи-итрый старикан!» - сказал бывший хрущевский любимец потомку владетельных даймё, который пришел на встречу в парадном кимоно с гербами. Переводчик не моргнув глазом прошелестел: «Мы знаем вас, сенсей, как большого друга Советского Союза». Я стоял рядом, учился мастерству.

1
Большой дипломат тов. Полянский   и  тот самый сенсей


         Мои байки все такие, с ориентальным колоритом – я ведь из востоковедов.
         Расскажу парочку, которые мне поведали заслуживающие доверия очевидцы.
         Одно время я работал вместе с замечательным арабистом Владимиром Соломоновичем Сегалем, воспитавшим не одно поколение мгимошников. Он переводил на встречах высшего уровня, а для работы с обычными делегациями выпускал аспирантов – но сам при этом находился неподалеку, чтоб в случае чего придти на помощь.
         Однажды на какой-то советско-иракский прием, где ученики Сегаля переводили, а сам он прохаживался да прислушивался, прибыл маршал Буденный.
         Надо сказать, что во время Первой мировой войны, еще вахмистром, Буденный воевал в Междуречье и с тех пор считался в Ираке большим героем. (Потому он, надо полагать, и приехал на прием). Было Семен Михалычу в это время под девяносто.

2
Вот каким орлом его знавали иракцы


         Увидев прославленного маршала, иракцы сгрудились вокруг него, стали говорить всякие торжественные слова. Маршал слушал, приложив руку к уху; аспирант пыхтел-переводил; Сегаль стоял  позади, контролировал.
         Вдруг один из  арабов,  расчувствовавшись, воскликнул: «Господин маршал, позвольте вас поцеловать!»  А переводчик как воды в рот набрал – то ли оробел, то ли не понял. Тогда Сегаль просунулся между иракцев и отчетливо, назидательно говорит (переводчику): «Гос-по-дин мар-шал, поз-воль-те вас по-це-ловать. Ясно?»
         Довольный, что всё расслышал, Буденный разгладил усы, крякнул, взял маленького Владимира Соломоновича за виски, прижал к своей орденоносной груди и трижды облобызал могучим конармейским поцелуем.

3
     Многие, я думаю, с таким поцеловались бы


         А вот еще одна история, печальная.
         Один мой соученик переводил переговоры товарища Скачкова, многолетнего начальника комитета по внешнеэкономическим связям, с премьер-министром Турции. И тот в какой-то момент вежливо поинтересовался, как дела у госпожи Насриддиновой (была такая важная  советская тётя, незадолго до этого посетившая с визитом Анкару). Переводчик  не понял, что такое «Насриддин-ова». Вернее понял  неправильно, поскольку по-турецки «ова» значит «равнина», «долина» (тем более речь шла о чем-то хлопковом). Говорит: «Его превосходительство интересуется, как дела в долине Насреддина». Скачков бодро, без малейших колебаний отрапортовал: «Очень хорошо. Собрали отличный урожай». Ну, а про дальнейшее мой знакомец рассказывал уже неохотно. Кажется, ему пришлось сменить место работы.

4
Тов. Насриддинова, с которой собрали хороший урожай
(рядом с Никитой Сергеевичем)


         Слушая этот горестный рассказ, я, помню, бессердечно хохотал. Не знал, что моя переводческая карьера оборвется еще более катастрофическим манером. А в ту пору, лет до двадцати пяти, она меня очень недурно подкармливала. За синхрон платили рублей, что ли, по двадцать в день (немаленькие деньги), и кроме того у японских делегаций была милая традиция во время переговоров дарить советским друзьям сувениры. Мне как переводчику всё доставались диктофоны или фотоаппараты-«мыльницы». В тотально-дефицитную эпоху за эту чепуху в комиссионном магазине выдавали мою двух-трехмесячную зарплату. Переводил я бойко, поэтому приглашали меня часто. Брежневский застой был ко мне, обормоту, ласков.
         Но однажды всё закончилось.
         Я переводил на встрече нашего и японского министров. Точнее, на банкете.
         Длинный стол. Справа – наши, слева – японцы. На торце - один я, между двумя торчащими флажками и двумя превосходительствами. Сознаю ответственность, стараюсь изо всех сил.
         Наш министр встает произносить тост. Я тоже вскакиваю. В руке полный бокал шампанского, которое я пить не собираюсь, но «впустую» переводить тосты не положено. Японский министр сидит, опершись подбородком на кулак, внимательно меня слушает. Тост трудный – какая-то белиберда про успех грядущего сотрудничества по разработке континентального шельфа Сахалина. От сосредоточенности я покачнулся – и шампанское из бокала пролилось. Почти всё. Точнехонько в рукав японскому превосходительству.
         Это еще не самое ужасное.
         Самое ужасное началось, когда я увидел, как министр сосредоточенно трясет рукой, а на скатерть из манжета всё льется, льется, льется шампанское. Советское. Игристое. Полусладкое. Главное, очень уж сановный был японец, и на лице у него было такое несказанное изумление... Не иначе от стресса, разобрал меня неостановимый хохот. Извиняюсь и прыскаю, извиняюсь и давлюсь, а потом даже не извиняюсь – просто регочу без удержу, потому что терять уже нечего. На меня с каменными лицами смотрят две делегации и ждут, пока я закончу веселиться.
         Вот вспомнил – и тридцать с лишним лет спустя опять покраснел от стыда. Но и захихикал.
         Больше меня переводить не приглашали. Пришлось переквалифицироваться с устного перевода на письменный. И вся моя планида пошла в другую сторону…


Простой вопрос – 1


Мне в «Фейсбук» прислали вопрос от пресс-службы одного банка (название опускаю, чтоб не заподозрили в продакт-плейсменте). Уж не знаю зачем, но банк проводит опрос вот на какую тему: «Что бы Вы могли назвать сильной и слабой стороной России?»
         Я часто получаю письма от всяких-разных пресс-служб и никогда на них не отвечаю, потому что иначе пришлось бы заниматься этим с утра до вечера. Но простой вроде бы вопрос заставил меня крепко задуматься. И захотелось отнестись к нему серьезно. Призываю к тому же и вас.
         Когда-то я здесь, в блоге, уже проводил аналогичный опрос, но там речь шла о русском национальном характере, а это несколько иная история. Теперь давайте поговорим не об этносе, а о стране: что в ней хорошо и что плохо; с чем ей повезло, а с чем не очень; чему надо радоваться и от чего плакать. Глядишь, яснее станет ответ на вечный вопрос «Что делать?».

1

Давайте разделим разговор на два этапа: сначала коллективными усилиями выясним сильные стороны России, а потом слабые.
         Свое собственное мнение по данному поводу я убираю под кат. Сначала напишите комментарий, а мои ответы прочитаете потом, хорошо? Иначе вам захочется возражать или соглашаться, а мне интересно ваше мнение по этому поводу без моего троллинга/лоббирования.


Collapse )

Итак:

Что вы считаете сильными сторонами России?

Попробуйте отвечать лаконично. И пообъективней, пожалуйста.
         Критики и недоброжелатели, пока подождите. О слабых сторонах поговорим в следующий раз.






Ай да Абай!


     Иду это я полчаса назад по Чистопрудному бульвару, вижу народ толпится. Подхожу – и глазам не верю. Настоящий живой Борис Гройс стоит и читает лекцию. Перед большим количеством народа и некоторым количеством полиции.


     По-моему, лекция была про новые формы искусства. Впрочем, я мог и ошибиться, потому что голос у профессора тихий, и сзади ничего  не было слышно. Тем не менее это была одна из самых содержательных лекций, на которых мне доводилось присутствовать.